Борис Борукаев

Острова, острова

Острова, острова обличают, маня,
что пристало такому обличью.
Родилась моя лень явно раньше меня.
Ведь не зря её матушкой кличут.

И не пьётся совсем заскучавшему мне.
Исполняю стаккато стаканно.
Эх, рвануть бы на Пасхи, а там в тишине
постоять бы среди истуканов.

Словно золото, что-то блестит вдалеке.
Эх, Атлантикой вместе б омыться
с шоколадной креолкой на жёлтом песке,
уроженкой Зелёного Мыса.

Над моей головою разносится “каррр”.
Эх, шрапнелью бы их – в хвост и в гриву
и махнуть бы, ну, скажем, на Мадагаскар,
в главный город Антананариву.

Опустились туманы да с разных сторон
на бурливые вешние воды.
Я сижу на бобах и считаю ворон,
ожидая у моря погоды.

Характер

Скажу без пафоса: примерно дам у ста
я лобызал престрастно сладкие уста.

Но вот закончилось терпение у тех
надёжных дам, в ком всякий раз искал утех.

Сообразили, что не втрескался, а врал,
и для создания семьи у них – аврал.

Что через годы остаются не у дел,
что одиночество возможный их удел.

Ищу отныне новых дам я, рвясь из жил,
поскольку блядский свой характер не изжил.

СЛОВА

Они подчас пусты, но громки.
Они подчас полны, но тихи.
Горят, летя у тонкой кромки.
Не то трассёр, не то шутихи.

А след от них – одна секунда.
А след от них – чреда столетий.
Пленяют твёрдостью корунда.
Врезают шрамами, как плети.

И никуда от них не деться.
Не умирать и не рождаться.
Подножье – с истиной младенца.
Вершина – с истиною старца.

Кобылица

Мельком повсюду проносятся лица,
реки, деревья, посёлки и страны.
Серая, вся в полосах, кобылица
диким карьером безудержно мчится.

Это не странно. Нет, это не странно.

Словно летит в облаках, без опоры,
то опускаясь, то резко взмывая.
Может быть, скоро, а, может, не скоро
сбросит того, кто вонзил в неё шпоры.

Это бывает. Да, это бывает.

Пункт назначения - время заката.
Молот вверху, а внизу наковальня.
Точка, откуда не будет возврата,
где произносится только: "когда-то".

Это печально. Но это нормально.

ВЕДУЩИЙ

Пусть троп исхоженных не счесть –
неблизок свет.
Из лабиринта выход есть,
а стрелок нет.

Хоть вдоль шагай, хоть поперёк –
стена, тупик.
И озаряет огонёк
суровый лик.

Владельцу лика каково
быть всех светлей?
Поскольку только у него
запас свечей.

Он сам не знает, где свернуть
от тьмы и бед,
но он указывает путь
идущим вслед.

МИССИЯ НА ТИТАН

(почти реалистическая поэма о полёте космического корабля, экипаж которого специализируется
на выполнении пикантных поручений в бескрайних просторах Вселенной)


I

- Чтоб вели себя культурно! –
Рявкнул Саныч-капитан
на одной из лун Сатурна
под названием Титан…

Прититанили мы ловко,
в нужном месте, точно в срок
с грузом разной мелочовки
свой космический челнок.

Вспоминать полёт не стоит.
Живы все пять человек,
но отрезал астероид
грузовой один отсек,
что, скажу, не лицемеря,
показалось нам бедой
даже большей, чем потеря
связи с родиной – Землёй.

Дело в том, что по тревоге
в блок защиты не успел
навигатор. Полдороги
он в сортире просидел.

Впрочем, там сидели все мы.
Повар, добрая душа,
травку из созвездья Геммы
с бузиной перемешал.
Лёха был доверчив с детства.
Биофизик дал совет:
для потенции, мол, средства
во Вселенной лучше нет.

Био, как его мы звали,
не измучился виной.
Ведь не он стоял в начале
той цепочки роковой.
А ему об этой штуке
рассказал, смеясь, шутя,
первый баловень науки,
космоврач, короче, я.

II

Незадолго до полёта
капитан собрал всех нас
в кабаке "У звездочёта"
и повёл такой рассказ:

- Был я вызван Командором
в Галактический Совет.
Там во время разговора,
что вели мы тет-а-тет,
мне поведал старый мерин
про бацильный ураган,
отравивший в полной мере
славный некогда Титан.
Атмосфера у Титана,
чтоб вы знали наперёд,
из азота и метана.
Это вам не кислород.
Чуть вдохнёшь и легким – крышка.
Тут уж кто на что горазд.
Нам – предсмертная отрыжка,
а титанцам – в самый раз.
Те бациллы принимают
угрожающий масштаб
и по-разному сражают
мужиков у них и баб.
Мужики теперь едва ли
гордо ходят вдоль зеркал,
потому что растеряли
свой мужской потенциал.
А у баб-то, вот обида,
всё совсем наоборот –
разыгралось так либидо,
что с ума сошли. Так вот...

- Ясно, ясно. Ну их к чёрту! -
Лёха вторгся в монолог,
- Эту б выполнить работу
экипаж другой не мог?

- А на то ответил он мне,
хочешь – верь, а хочешь – нет,
до сих пор в Совете помнят,
как всего за пару лет
в героическом свершенье,
отдаваясь до конца,
мы спасли от вырожденья
гуманоидов Стрельца.

- А потом стрельцы-то эти, -
крикнул Нави сгоряча, -
расплодились, сучьи дети,
как земная саранча,
и стесненные в пространстве,
создав принцип центрифуг,
сжавших мощь протуберанцев,
настреляли всем вокруг.

- За последствия всецело
отвечать не нам как раз.
Потому что наше дело –
точно выполнить приказ.
И к тому ж признайтесь, право, -
Саныч поднял палец ввысь,
- те ведь стрелочки, шалавы,
были просто зашибись!

- Верно. Шибля шла такая, -
я хлебнул винца чуток,
- что шиблись, не покладая
рук, ни ног, ни между ног.

- Хватит прений! – Явно Саныч
был немного раздражён.
- Дайте всё хотя бы за ночь
рассказать, едрённый клон!
Обстоят дела иначе,
чем вам кажется. Так вот...

У Титана сверхзадача:
экспортировать азот,
что в двойной системе Гейши
вот уж больше трёх веков
служит топливом чистейшим
для подземных маяков.
Там, в глубоком подземелье,
добывают жидкий клей –
то ли средство от похмелья,
то ли средство от прыщей.
А на спутниках Минервы
на задворках ойкумен
им успешно лечит нервы
многозадый рогочлен.
Из фекалий нервной твари
полгалактики и весь
Магеллан соседний варят
глазурованную смесь.
Тем, чем гадит непрестанно
этот самый многозад,
покрывают автобаны,
кое-где и всё подряд.
Магеллане очень рады,
посылают, не тая,
всё, что на фиг им не надо,
в наши чудные края.
Пусть пустынны наши недра,
но в развитии своём
обогнав других, мы щедро
опыт свой передаём.

Недоразвитым районам
за туманностью Эдем
шлём гранаты и патроны
к автоматам АКМ.
Те районы производят
только всякую муру.
Там народец – сумчат, вроде
австралийских кенгуру
и живёт одной охотой,
наводя животный страх
на двухсумчатых в болотах
и трехсумчатых в лесах,
жир которых – не подлива,
и не соус, не желе –
смазка для презерватива
здесь, на матушке Земле.

Вся могучая структура
может кончить бардаком,
ведь титанцы без лямура
офигели. А в таком
положении пикантном
пьют стрихнин (им служит яд
лучшим антидепрессантом)
и работать не хотят.

Не поддался я гордыне,
но гляжу – расклад таков,
что от нас зависит ныне
экономика миров.
Правда, с самого начала,
как отметил старый хрыч,
предстоит и нам, бывалым,
нечто новое постичь.
Неизвестно, что конкретно,
но просил меня раз сто,
оказать приём корректно,
не взирая ни на что.
Дабы встретили чин чином
и смогли создать комфорт,
мне инструкцию вручил он
килобайтов на пятьсот.

Да... трудиться в шлемах будем.
Кислород нам дан с лихвой.
Эх, наш рок – и лих, и блуден...

Саныч был уже хмельной.
В заключенье пылкой речи
обнял каждого из нас
по-отечески за плечи.
- В путь! Настал наш звездный час!

III

- Чтоб вели себя культурно! –
Рявкнул Саныч-капитан.
- Да способствует Амур нам
и Эрот, его дружбан!

“Из-за острова на стрежень...”
Завывать он стал слегка.

Наконец раздался скрежет
гермошлюзов челнока,
и почти за полминуты
или меньше заволок
всю гостиную чуть мутный
желто-розовый дымок.

Вся команда – наготове.

- Ни фи... – Лёха бел, как мел,
вдруг застыв на полуслове,
на пол медленно осел...

Мы такое повидали,
облетая Млечный Путь,
что, казалось, нас едва ли
огорошишь чему-нибудь.

Помним маленьких, но гордых
скорогрызов-замарах,
у которых по три морды
на раздвоенных башках.
И похожих на поленья
пук-пуков с носами там,
где по нашим представленьям
быть положено хвостам.
И страдающую тяжко
вагинальным столбняком
голубую мастурбашку,
что летает кувырком.
И рахитов-гермафродов
с ктеис-фаллосом во лбу,
и печальных самородов,
у которых секс – табу.

Не припомнить даже малость
в свете звёздной кутерьмы,
что, бывало, нам встречалось.
Но такое!!! Только мы
встали, словно на панели
дамы денежной поры,
как вошли, скорей, влетели...

разноцветные шары.

Ну точь-в-точь какими, верно,
развлеклась бы детвора.
В поперечнике примерно
в среднем метра полтора.

Лихорадочные мысли
из мозгов рвались: “тук-тук.”

А шары, влетев, зависли
в центре холла. Десять штук.

- Нормалёк! По две на брата.
Кэп желал поднять нам дух.

- Ты взгляни в иллюминатор, -
Я изрёк. – Чуть больше двух.

Не взглянул лишь Саныч. Он-то
понял враз без лишних слов,
что висит до горизонта
эта очередь шаров.

Нам ли ждать второго раза?
Вмиг умчались, взяв разгон,
после строгого приказа:
- По шарам, едрённый клон!

Стало тихо. Слишком даже.
Вывод следовал простой:
у коллег проблема та же,
что предстала предо мной.

А минут через пятнадцать
Лёха первый завопил:
- Эдак можно ковыряться
до скончания светил!

И без прежнего восторга
отозвался Саныч, - Мда..
Где ж у них тот самый орган?
Как? Но главное, куда?

Красный весь от злости или
от его бросавших в жар
титанических усилий,
Нави сел верхом на шар.

- На оранжевой Селене,
что в созвездье Гончих Псов,
коренное населенье
состоит из трех полов.
Эти штучки-дрючки, братцы,
так устроены у них,
что они совокупляться
могут только на троих.
Их процесс и наш похожи.
Принцип тренья. Но потом,
вновь сойдясь, рожают тоже
одновременно втроем.

- Вот ведь как. И все довольны, -
подытожил мудро я,
- их любовный треугольник
есть здоровая семья.

- Ох-хо-хо, - отвлёкся Био,
почесав с досадой шлем,
- перепих селенных трио –
ерунда в сравненье с тем,
что у Проксимы Центавры,
на четвертой от неё,
обитают гомозавры –
полулюд, полузверьё.
Эти вот полузверюги,
как впадают, значит, в страсть,
целиком едят друг друга,
чтоб друг друга и зачать.
Каждый жрет себе подобных
и рожает то, что жрет!
Химсостав внутриутробно
превращает пищу в плод.
То есть как-то там кишечник
связан с маточной трубой.
В общем, их продукт конечный –
не дерьмо, само собой.

- Вот пример для подражанья, -
объявил я, - всё давно
с демографией, питаньем
и бессмертьем решено.

- А на Флоре, - начал Лёха,
- где живут грибы одни,
почкования эпоха
завершилась, и они...

- Тьфу, блин! – Саныч сплюнул смачно,
позабыв, что в шлеме он.
- Мало всяких незадач нам
в этот раз, едрённый клон!
Приплелись какого чёрта,
чтоб размяться в волейбол?

- Слушай, кэп, “У Звездочёта”
ты, когда по пьяни плёл
про вселенскую торговлю
ну и всякий прочий вздор,
об инструкции промолвил,
что нам выдал Командор.

- Точно! – Био был любезен.
- Разберёмся, не тужи.
Будут там шары в разрезе,
снимки, планы, чертежи.

Видеть было странно очень,
как, утратив свой кураж,
опустил смиренно очи
капитан отважный наш.

- Я.. коробку.. с диском.. прямо
в грузотсек.. там.. в уголок..
- Ну?
- Что ну? Отсек.. тот самый
астероид уволок.

Вдруг мне в бок, смурной не в меру,
двинул Нави. – Док, смотри!
Вон у той лилово-серой
что-то булькает внутри.

Мы сгрудились все несмело
над титанкой, к шлему шлем.
Та, чуть сжавшись, засвистела
будто чайник. Но затем,
искажая наши лица,
от неё, как пар, легки,
стали быстро расходиться
водянистые круги.

- А сейчас пускает кольца.
- Чересчур накалена.
- Явный признак недовольства.
- Вот взорвётся и – хана!

А вот это было слишком.
Прямо скажем, перебор.
Ослабевшие нервишки
не спасли, как до сих пор,
и в паническом припадке
мы под крик: “едрённый клон!”
сиганули без оглядки
к центру вверх, из холла вон.

IV

Путь к Титану, между прочим,
на сверхбыстром корабле
раза, этак, в два короче,
чем обратный путь к Земле.

Ввёл в конфуз? Шучу, конечно.
Так казалось нам тогда,
молчаливым, безутешным.
Вроде каждая звезда,
весь полёт сопровождая,
в нас впечатывала взор.
А печать была такая –
несмываемый позор.

Удручал ещё вдобавок
предстоящий шум, а вслед –
неизбежный ряд отставок,
сотрясающих Совет...

Я дошёл до эпилога.

Не сработало “авось”,
и общественности строгой
рассказать, увы, пришлось
о весёленькой проделке
с геммной травкой натощак,
о сортирных посиделках,
астероиде, и как
помутились ненадолго
наши светлые умы;
как, совсем забыв о долге,
быстро прочь бежали мы,
обалдевшие от стресса;
как включённый в беготне
мегаваттный борткомпрессор
выдул яростно вовне
находившиеся в холле
для развеянья тоски
дорогие нам до боли
флаги, грамоты, значки,
что заполнили все стены,
услаждая взгляд вокруг,
и являясь, несомненно,
полным перечнем заслуг.
И, естественно, вначале,
словно стайка мошкары,
в тот же миг повылетали
злополучные шары...

Мы узнали между делом
пару месяцев спустя,
чтó лиловая хотела
донести до нас, пыхтя.

Чтоб от них добиться толку,
нужен был всего пустяк:
в каждый шар воткнуть иголку,
правда, сделать это так,
как предписывал источник,
не шаля, не впопыхах,
а спокойно, нежно, точно
и в указанных местах.
И тогда б аборигенки,
испуская лишний газ,
не размазались по стенкам,
прихватив по ходу нас,
а приятней стали б глазу,
то есть сдулись догола,
обнажили б то есть сразу
очень твердые тела.

Ничего. Бывает хуже.
Оптимизм нам свыше дан.
Экипаж всё так же дружен.
С нами Саныч-капитан.
Он, во что мы верим свято,
соберёт однажды нас
и воскликнет: “в путь, ребята!
Вновь настал наш звёздный час!”

VIVA FIDEL!




Снова в памяти всплывает незабвенная картина:



я шагаю по бульвару, словно так всегда шагал.   



Брюки в клетку, кепи набок, и сверкают гуталинно



туфли в стиле "вся Европа" производства "самопал".







Несомненно, пребываю в состоянии нирваны,



потому что я по ходу обнимаю стройный стан



потрясающей мулатки, вновь прибывшей из Гаваны



по культурному обмену двух навеки братских стран.







Мы дружны, как государства, влюблены почти без меры,



без утайки, бескорыстно, умилительно, до слёз.



Вожделенные друг другом, служат нам вожди примером,



лобызаясь с каждой встречей на виду у всех взасос.







На скамейке под платаном я, советский кабальеро,



кучерявую кубинку прижимая чуть к плечу,



ей шепчу на ушко нежно и восторженно: "тэ кьеро",



что в буквальном переводе значит: "я тебя хочу".







В общежитии студентов, где в любви не знают брода, 



где сравнительно нечасто застилается постель,



привношу свой вклад посильный в дело дружбы всех народов,



про себя провозглашая: "пусть же здравствует Фидель!"

ПСИХОЛОГ

Он был одиноким.
...................И жил по своим законам.
Психолог со стажем.
......................Нервозен, но не отчаян.
На завтрак и ужин
.....................съедал бутерброд с беконом,
его запивая
................чуть тёплым зелёным чаем.


Он бредил любовью.
.....................Восторгов и страсти жаждал.
Притом понимая,
....................что это лишь химпроцессы.
Но жаждою мучим,
....................увидел Её однажды.
Свою королеву.
....................Пусть даже – свою принцессу.


И в то же мгновенье
..........................земля из-под ног взлетела.
Он замер и рухнул,
.........................лишившись тогда сознанья.
В безумном порыве
.........................и ум, и душа, и тело
проникли в те дали,
.........................где вольно любым желаньям.


Питался полезно.
........................Супами, дарами моря.
Дурные привычки
........................как будто исчезли разом.
В грядущее верил,
.........................с судьбою уже не споря.
Так длилось бы долго.
...........................Но вскоре вернулся разум.


Всё встало на место.
...........................Вот в прежних границах – дали.
Земля – под ногами.
...........................А над головою – небо.
Он понял, что принял
............................за редкий синдром Стендаля
такой примитивный
...........................обычный эффект плацебо.

Мальчик и девочка

На востоке, где край неба озарён
и бывает то багров, а то багрян,
одиноко жил меж двух пригорков клён,
одноногий, многорукий великан.

А на нём, сбежав тихонько со двора,
представлявшего собою общий кров,
мальчик с девочкою с раннего утра
чуть рассеянно считали муравьёв.

Муравьи, конечно, были ни при чём.
Просто глупым взрослым явно невдомёк,
как хотелось этим детям быть вдвоём.
А букашки - замечательный предлог.

Так зарю сменяла новая заря.
Постарел и покосился великан.
Не сбежать к нему из дома втихаря.
И к тому же разделяет океан.

Впрочем, мальчику уже за пятьдесят.
Да и девочке не менее сейчас.
У обоих есть по парочке внучат,
за которыми ведь нужен глаз да глаз.

Пусть отмечен путь их жизни сединой,
но настрой мятежных душ еще таков,
что обоим жутко хочется порой
посчитать с утра на клёне муравьёв.

Урок астрономии

На крыше жарко. Раздевайся, не робея.
Да ты не бойся. Я ведь взял тебя с собой,
чтоб оказаться ближе к небу, чтоб тебе я
мог рассказать о жизни звезд в тиши ночной.

Ты только вдумайся. Не впечатляет разве
научный факт, что здесь лежащих рядом нас
несет Земля, кружась в космическом пространстве?
А скорость - ух! Сто тысяч километров в час!

Смотри, вон там, где свод небесный многоточен,
мигает Марс, по цвету словно твой сосок.
И, если так его потрогать... нежно очень,
то ты поймешь, как марсоход наш одинок.

Но мы пошлем еще один. К другому Марсу.
Ведь Марса два. Закрой глаза и ощути.
И чтоб прошли неоднократно эту трассу,
им пожелаем оба Млечного Пути.

Представь галактику и центр ее круженья.
А вот теперь тебе почувствовать пора
все то, что чувствует в великом притяженье
всепоглощающая черная дырa.

Спит Одесса

"Но поздно. Тихо спит Одесса.."
Вот так тому немало лет
Сказал гуляка и повеса,
А в главном качестве - поэт.
Хотя считался в южной ссылке,
Он не хандрил, влюбляясь пылко,
А, может, так себе, слегка
Кому-то начищал рога.
То были чудные мгновенья.
И, вспомнив лучшее из них,
Такой великий создал стих,
Что у Одессы нет сомненья:
Когда в тиши спала она,
Поэту было не до сна.

Какой тут, право, сон? Знай наших!
Согрей, пиит, замерзших жён!
И вот одним из пострадавших
Стал тот, кто славой окружён,
Кто, не страшась, в пылу азарта
Громил нещадно Бонапарта,
Был ранен под Бородином,
Не раз пожалован крестом,
Любим в народе и бомонде.
Но для чувствительных сердец -
"полу-милорд, полу-купец",
Поскольку на любовном фронте
Седой отважный генерал,
Бесспорно, битву проиграл.

Не исчерпав пока мгновений,
Бродил поэт в тени аллей.
И здесь гулял его Евгений.
Любил герой всего сильней
Как денди лондонский одеться.
А это юная Одесса
Ценить умела, и таких
Воспринимала, как своих.
Пройдусь и я по парку кстати.
К тому же мой иссяк запал.
Я что-то много наболтал.
И ты прости меня, читатель,
Что с ходу выдал бред такой.
Зато онегинской строфой.

УХОД

Она осторожно с кровати встает.
Ступню сигаретным пеплом выпачкав,
шагает по комнате взад и вперед
во мраке душном. Бесшумно, на цыпочках.

Легко одевается и впопыхах.
Наощупь берет в руки туфли и сумочку.
Затем замирает внезапно в дверях,
как будто о чем-то задумавшись чуточку.

А он не спит. Он предвидел давно,
что это случится вот так - украдкою.
Без слов, истерик. Знать, суждено
покончить мгновенно с надеждой шаткою.

Исчезнут страх, безысходность, вранье.
А с ними - лишившая сил бессонница.
И только поспешный уход ее
как мука и радость ему запомнится.

Вести с полей или
Дело было под Одессой

Сыграл Бюль-Бюль на фортепьяно.
Запела Майя "Усть-Илим".
Ноктюрн Арно Бабаджаняна
исполнил жалостно Муслим.
Его сменив, Эдита Пьеха
сплясала твист про Манжерок.
Затем о фронтовых успехах
напомнил некий старичок.
Поведал диктор о шахтерах,
дававших уголь на-гора,
о неизведанных просторах,
познать которые пора,
о трудовых победах наших,
о злых буржуях за бугром,
стране Советов угрожавших,
но нам угрозы нипочём.
И в подтвержденье мысли этой,
рожденной в чьей-то голове,
воздал Кобзон хвалу приветной
и "золотой моей Москве"...

Вещала модная "Спидола",
трясясь антенной на ветру,
у ног посланцев комсомола,
студентов славного ОГУ,
прибывших утречком с обозом
в гумном пропахший сельский рай
на зов подшефного колхоза,
чтоб в бой вступить за урожай,
и в настроении не праздном
пополнить, хоть и задарма
зато с большим энтузиазмом,
своей отчизны закрома.

Назло воякам Пентагона,
назло коварному врагу
они дышали учащенно
на свежескошенном лугу.
И лучше, чем под гимн столице
на том клочке родной земли
средь бела дня совокупиться,
навряд ли выдумать могли.

Больше полувека


"Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу."
/ Данте Алигьери /


Живя на свете больше полувека,
своей судьбины властелин ли, раб ли,
входил всегда в одну и ту же реку
и наступал всегда на те же грабли.

Кончались мелью вольные глубины,
а полумраком яркий лучик света.
Я сотни раз любил и был любимым,
и сотни раз не совпадало это.

Вот берега. Близки. Но маюсь между.
Переплываю вдоль все ту же реку,
не утопив в ней тщетную надежду,
живя на свете больше полувека.

Дорогие друзья!
В славном городе Москве в продажу поступила моя книга "Задержите Солнце!"
Если кого-то интересует, приобрести ее можно в нижеследующих магазинах:

1. Тургенев;
2. Фаланстер;
3. Гилея;
4. Лавка Лит. института;
5. Книжная галерея "Нина";
6. Ad Marginem.

С уважением ко всем
Борис.

В старых тонах


Неповторимый, чудный вид:
вдали оранжевое Солнце
домов притершихся оконца
прощальным блеском золотит.
Осенний ветер, весельчак‚
кружа‚ деревья обнажает
и желтым морем устилает
еще недавно пышный парк‚
в котором чинно вдоль пруда
гуляют пары по аллее
среди дубов. Уже темнеет,
и в небе первая звезда
парит. А в центре‚ где фонтан
стреляет ввысь из трубок тонких‚
оркестр военный маршем звонким
слух услаждает горожан.
Вот молодые шутники
толпой на шумных посиделках
все соревнуются в проделках‚
себя спасая от тоски.
Городовой - мундир в листве‚
усач‚ толстяк‚ юнцам - начальство,
издалека грозит им пальцем‚
чтоб знали меру в баловстве.
А вот к узорчатым вратам
карета быстро подкатила.
На облучке сидит уныло
уж потерявший счет верстам
извозчик с длинной бородой.
И, на него взглянув украдкой‚
разгоряченная лошадка
бьет по булыжной мостовой
копытом. Свежесть, воздух чист -
иные времени приметы.
Выходят важно из кареты
в цилиндрах‚ фраках богачи.
Застыл с почтением немым
в поклоне перед господами
лакей в ливрее с галунами
из позолоченной тесьмы.
Увенчан купол золотой
крестом на маленькой церквушке.
У входа, сгорбившись, старушки
стоят с протянутой рукой.
Так дни деньские напролет
знаменьем крестным осеняют
и тех‚ кто их не замечает,
и тех‚ кто щедро подает.
Как бесконечно грустно мне.
Давно такого нет в помине...

Сюжет из красок на картине‚
в углу висящей на стене.

Благословение на муки


А жизнь – благословение на муки.
А смерть – от них единственное средство.
Всё так же умывают молча руки.
Всё так же на Голгофу носят крест свой.

И каждый слаб, но вместе все – не слабы.
И каждый трус, но вместе все – не трусы.
И кажется, что в наши дни толпа бы
Oпять Варавву предпочла Иисусу.

Бег


От обрыва над пропастью начал я бег.
Так давно‚ что не помню ни года‚ ни дня.
По бестравным лугам‚ руслам высохших рек‚
Лабиринтам тропинок мотало меня.
Я бежал вдоль околиц пустых деревень‚
Где в колодезных шахтах лишь донья в пыли‚
И покатые крыши домов набекрень
Завалились‚ краями касаясь земли.

А в сетях мегаполисов славный улов.
В рык‚ мычанье и вой превращенная речь.
Миллионы голов миллионами ртов
Жадно воздух хватали и падали с плеч.
Бомбы веры слепой разрывали предел
Злодеяний и горя. Багровым дождем
Выпадали куски человеческих тел
Вперемежку с железом‚ бетоном, стеклом.

Этот дождь не щадил никого под собой.
Им повсюду насквозь пропиталась земля.
Там‚ в одном общем склепе‚ жизнь значила боль.
Там‚ под грудой развалин‚ раздавленный я.
Можно ль это постичь? Можно ль сердцем принять
Мир‚ в котором во имя любовных страстей‚
По колено в реке полуголая мать‚
Как котят беззащитных топила детей?

Не разверзлась земля‚ чтоб его поглотить‚
Не сверкнуло на небе‚ чтоб выжечь дотла.
Так же Солнце тепло продолжало дарить‚
И взывали к молению колокола.
Оглушенный звонарь‚ ты звони - не звони‚
На песке у реки оборвались следы.
Не откликнусь на звон. Не услышу. Взгляни:
Задушили меня в мутной толще воды.

Где-то в поле надежду с мечтой схоронив‚
Приближался к черте‚ завершающей век.
А черта превратилась в тот самый обрыв‚
От которого начал я долгий свой бег.
Значит, финиш средь эха ревущих камней.
В завершенье пути остается сказать‚
Что с другими стократ умиравшему мне
Надоело до смерти везде умирать.

Может, вскоре и этот дубль браком признав,
Главный наш Режиссер зло скомандует:"Стоп!",
И планета, презревшая высший устав‚
На столетья погрузится в новый Потоп.
Но не стану я ждать. Нет здесь места тому‚
Кто мятежен умом‚ а душой чист и наг.
Вот сейчас отдышусь, крепко веки сожму
И последний в скитаниях сделаю шаг...

Мудрецы

Смотрел я удивленно на это чудо рядом,
И вспомнилось: "Они - как накрытый пышный стол,
По-разному который окидываем взглядом
Мы до еды и после". Бальзак про слабый пол.

-Теперь готов жениться? - Спросила, чуть не плача.
И, напрягая память, надолго я умолк.
"Женитесь лишь тогда вы, когда нельзя иначе",
Напутствовал Толстой нас. Старик знал в этом толк.

- Молчишь? Не сомневайся, желающих немало.
Обижусь и уеду. Останешься один.
"Уж лучше одному быть, чем вместе с кем попало".
Омар Хайям. Бесспорно, умнейший из мужчин.

Чтоб в собственных глазах мне не опуститься ниже,
Нашел я лишний довод отсутствия вины:
"Сильнейшему инстинкту", - заметил Фридрих Ницше, -
"И разум наш и совесть всегда подчинены".

Но мудрецам великим судьбу свою вверяя,
Будь мудрым сам и слепо не доверяйся им.
Нужна на каждый случай цитата, да такая,
Которая б совпала с желанием твоим.

Монолог

Она шагает, широко глаза раскрыв,
как будто ищет что-то в полутьме напротив.
Вот-вот охватит чудодейственный порыв,
всегда готовый единенье душ и плоти
перенести одним мгновеньем в тот мирок,
что состоит из битв, царей, богов, героев.
Как он надуман, как смешон и как далек.
Но выбор мал. Пора предречь погибель Трое.

- ОСТАВЬТЕ РАСПРИ И ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ!
ГРЯДЕТ СУРОВЫЙ ДЕНЬ ДЛЯ КАЖДОГО ТРОЯНЦА!
В ГИГАНТСКОМ ЧРЕВЕ ДЕРЕВЯННОГО КОНЯ
БЕСШУМНО ВРАЖЕСКИЕ ВОИНЫ ТЕСНЯТСЯ,
ПОЛНЫ ЖЕЛАНИЯ ОТМЩЕНЬЯ И НАДЕЖД
ЗАКОНЧИТЬ ДЕСЯТЬ ЛЕТ АТАК КРОВАВЫМ ПИРОМ!
Какая сволочь все же этот наш главреж,
пообещавший мне давно помочь с квартирой.
Сказал всерьез: как только звание дадут.
Но, став заслуженной, приобрела в итоге
Десятилетье пребывания в аду
обьектом зависти и ненависти многих.

- Я НЕ БЕЗУМНА! НАМ НЕ ВЫИГРАТь ВОЙНЫ!
В РАССУДКЕ ЗДРАВОМ ДОЧЬ ПРИАМА И ГЕКУБЫ!.
МОЙ ДАР ОТ БОГА. ЗНАЧИТ ВСЕ СЛОВА ВЕРНЫ.
КАК ВИДЯТ ЯВЬ ГЛАЗА, ТАК ПРОИЗНОСЯТ ГУБЫ.
Да, я безумна. Ведь безумен был отказ
сниматься в длинном, популярном сериале,
где ни оваций, ни цветов. Зато сейчас
жизнь проходила бы среди иных реалий.

- О, АПОЛЛОН! Я НЕ ОТВЕТИЛА НА СТРАСТЬ!
Явился муж опять под мухой и под утро.
- И МЕСТЬ ЖЕСТОКАЯ НА СЛАВУ УДАЛАСЬ.
Щека в помаде, а пиджак испачкан пудрой.
- МОИМ ПРОРОЧЕСТВАМ НЕ ВЕРИТ ИЛИОН.
Я пригрозила: есть всему предел на свете.
- МСТИ МНЕ, НО ГОРОД! В ЧЕМ, СКАЖИ, ПОВИНЕН ОН?!
Давно б ушла, вот только в чем повинны дети?

Она рыдает, простирая руки ввысь,
с таким отчаяньем и мукою такою,
что сотни внемлющих сердец в одно слились,
и сотни судеб предстают одной судьбою.
Уxодит, скорчившись от боли и стыда,
всю изнутри ее разрушивших отравой.
И продолжает за кулисами рыдать.
А в зале долго не смолкают крики «браво!»